Мои путешествия (krisandr) wrote,
Мои путешествия
krisandr

Categories:

Если превратился в пепел – жди, когда превратишься в розу

Поэт провёл рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся,
и увидел, что на Патриарших вечер. Вода в пруде почернела,
и лёгкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла
и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках
появилась публика, но опять-таки на всех трёх сторонах квадрата,
кроме той, где были наши собеседники. Небо над Москвой как бы
выцвело, и совершенно отчётливо была видна в высоте полная луна,
но ещё не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса
под липами звучали мягче, по-вечернему.
                                                Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»



Окончание
Начало: То, что не может развиваться, приходит к естественному концу

Большая Ордынка поражает несказанно. Этакая улица-нежить, или улица, прикидывающаяся нежитью. Подобных улиц становилось в Москве всё больше и больше. Но Ордынка выделялась даже на общем безрадостном фоне. Как такое возможно, чтобы по улице совсем никто не ходил? Никаких пешеходов! И это при том, что улица - старинная, историческая, прекрасная, ухоженная, тихая, так и располагающая к неспешным прогулкам? Старые купеческие особняки - каждый дом с изюминкой, отреставрированные дома-дворцы, выкрашенные в пастельные оттенки серого, нежно-сиреневого, нежно-зелёного, голубого, белого, жёлтого. Дома-призраки с запертыми подъездами, серыми пыльными окнами, прежнее вместилище банков, банков, банков, финансовых фондов, офисов солидных фирм… Всё опустело на Большой Ордынке. Кованые чугунные ограды, старые церкви, в которые месяцами никто не заглядывает. Нескончаемый поток машин к Добрынинской площади - мимо, мимо. Прочь отсюда, прочь. Некоторое оживление только у метро «Третьяковская» и в направлении Лаврушинского переулка и Третьяковской галереи. А дальше - пустые тротуары, заброшенные особняки. От этой старой прекрасной улицы Замоскворечья веяло такой ностальгией и такой потерянностью во времени и пространстве, таким отсутствием надежд, что невольно становится не по себе.













Поварская была ещё одной улицей-нежитью, как и Большая Ордынка. Фешенебельная, отмытая, с пёстрым историческим прошлым, роскошными фасадами, до жути самодовольная и пустая, безлюдная, нелюбимая людьми.







Дом на Поварской…







Да уж. Там и знаменитая мансарда Мессерера - Ахмадулиной,



там и Берёза - Березовский до Лондона в апартаментах куковал. Ну, этот хоть пожил, отхлебнул, так сказать, из всех чаш на пиру жизни. И повластвовал, и дела поделал, и с кремлёвскими схлестнулся. Так что было что вспомнить перед смертью. Поэт Юрий Кублановский облёк повседневную жизнь мастерской Мессерера в стихотворную форму:
«В столице варварской над суетой мирской
Есть легендарный дом на тихой Поварской.
Там некогда подал нам потные ладони
Суровый Генрих Бёлль; синьор Антониони
Там пил на брудершафт с богемой продувной».









Изменения коснулись и других щедрых райских мест. Пустые пространства ЦУМа, где хоть какая-то активность ещё теплилась лишь на первом этаже, в отделе парфюма. И леденящее кровь безлюдье супердорогих «Времён года» на Кутузовском.





«Времена года» - мекка Рублёвки, ставшая этакой платиновой глухоманью, где облачённые в форму с галунами швейцары с потерянным видом распахивали перед вами хрустальные двери в абсолютно пустой - даже в предпраздничный новогодний период - храм богатства. Где в аквариумах бесчисленных бутиков знаменитых мировых брендов, словно карпы подо льдом, задыхались от отчаяния ввиду полного отсутствия покупателей, вышколенные продавцы. Где в бутике «Оскар де ла Рента» буквально за полы ловили единичных зевак, чтобы только зашли. Где в бутике «Шанель» с грустью качали головой и размышляли, куда катится эта бедная страна - неужто, не дай бог, в новый совок? Где всё ещё кичились брендами, но не могли их продать, где словно само время застыло, как студень, и давило вам на нервы своей полной безысходностью.
Потому что если уж очень богатые перестают приезжать туда, где они так любили бывать и покупать то, что могли себе позволить, но уже не могут, если даже очень богатые прошмыгивают мимо, мимо всех этих сияющих витрин бутиков с одеждой, вечерними нарядами, мехами, едут на эскалаторе на верхний этаж и гнездятся, словно встрёпанные галки, в итальянском ресторанчике с весьма демократичным меню и потрясающим видом на парк, то что уж говорить о… не очень богатых.











А что тогда говорить о простецах? Обо всех остальных? О прочих нищебродах? О тех, кто вообще имел несчастье родиться не в сытой Москве, а там - на бескрайних просторах, на пашнях, на пажитях, на берегах могучего Тобола, воспетого в новоиспечённом романе? В дебрях Сибири? В копоти Челябы? В вечной мерзлоте? Ну, положим, тем, кто и так ничего не имел и жил от зарплаты до зарплаты и не завёл счёта в банке, и сожалеть вроде как не о чем. И терять нечего, кроме как своих цепей, да? Но всё же и они как-то жили и они имели мечты - построить на участке баньку, сделать ремонт в хрущобе, купить в кредит новый холодильник, взять опять же в кредит в банке пять тысяч рублей и купить билет на Стаса Михайлова, на народный корпоратив. И когда даже эти нехитрые радости словно ножницами отрезало, то всё смешалось, всё пошло пузырями, словно в гниющем болоте. И эти пузыри лопались с невероятным треском в соцсетях, порождая скандалы и склоки, от которых уже не было сил. Нет сил смотреть на всё это. Как гаснут яркие взоры тех, кто когда-то строил великие бизнес-планы, стараясь облапошить как можно больше доверчивых лохов. Кто грезил о стартапах и своём маленьком бизнесе. Кто ездил «байером» за рубеж и закупался новинками и стёбными дизайнерскими шмотками, на которые устанавливал тройную цену в бутиках на Никитском бульваре.





Какие стартапы, когда все дерзкие начинания в последние годы сводятся к открытию котла с вьетнамским супом Фо на рынке - этакого огромного котла на десять вёдер, в котором плавают, варятся говяжьи мослы без мяса, и за этим бурым бульоном с лапшой на рынке, гордо именуемым «фудкором», стоит длинная очередь с глиняными мисками, состоящая из менеджеров средней руки из окрестных офисов? И этот мосластый вьетнамский суп Фо - наследие вьетнамской войны семидесятых, когда не было ни мяса, ни вообще никакой жратвы, только кости, кости, кости, - столичная тусовка находит вкусным, и о нём даже пишут в Интернете статьи кулинарные критики. Это после «Варваров»-то знаменитых, это после кулинарных изысков Анатолия Комма, Новикова, о которых так любила посудачить и сходить попробовать в ресторан сытая, закормленная до ушей Москва! Пройдите вечером, часиков этак в восемь, по Поварской, Остоженке, Пречистенке, по Гранатному и Молочному переулкам, по Малой Бронной, по Спиридоновке - увидите сами: целые этажи в домах тёмные. Тёмные окна пустых квартир, состоятельные владельцы которых перебрались кто куда.





Чувствуешь себя больной от всего этого. И от перехлёстывающей через край волны всеобщего пресмыкательства и раболепия. И от охватившей всех тяжкой смутной тайной безысходной тоски и апатии. Когда все говорят, пишут, снимают лишь о прошлом, о былом - как там оно всё варилось-клубилось при совке, при шестидесятниках и Белле Ахмадулиной, до революции при Фандорине, при царе Грозном, при царе Тёмном, при Тушинском воре, при узурпаторе Шемяке, при князе Красно Солнышко, при варягах, при царе Горохе, при царе Берендее, - там, во тьме веков, словно будущего нет. Когда огромный, пёстрый, многоликий и сложный мир словно перестал существовать, а всё бытие замкнулось как в ореховой скорлупе - даже не города, не улицы, а маленькой душной квартиры. Когда из всех книг в магазине читатели пришибленно выбирают какую-то «кототерапию» и бездумные картинки-раскраски, чтобы даже не елозить взглядом по строчкам, не складывать буковки в слова, не читать, а просто машинально раскрашивать, раскрашивать, как робот, в разные цвета этот мир, ставший вдруг таким дорогим, чужим, враждебным, ставший совершенно не по карману. Всё это говорило о скрытой, затаённой трещине души и психики. О сломанной жизни, сломанной, словно сухая ветка порывом ветра.



Эти огромные пустые городские пространства, которых народ словно стал избегать - хотя всё вокруг благоустроено, прилизано и выложено новенькой плиткой. Всё ещё полно машин на Каменном мосту, всё ещё пробки, но всё какое-то нереальное, призрачное, словно впавшее в летаргию, лишённое смысла. В девяностые и начале нулевых жили тоже не слишком сладко, а порой и горько, но такой летаргии и безразличия, такой всеобъемлющей пустоты не было. На каждом углу чем-то торговали, народ сновал по магазинам, пусть и не покупал, но глазел, строил планы. Везде кипела жизнь. Если торговля - это жизнь города, то Москва жила, покупала, продавала, хорошела и вселяла какие-то надежды. А сейчас на этих каменных, благоустроенных, выложенных плиткой пространствах, словно всё умерло, зачахло на корню. Может, лишь в центре так? Может, окраины живут и торгуют? Но нет, и там летаргия, полумёртвый сон равнодушия ко всему. И лишь Патрики - логово бессмертных московских эпикурейцев - всё ещё боролись из последних сил с этой всеобъемлющей пустотой, с этой плотной паутиной безнадёги и усугубляющейся нищеты.



Это потому, что эпикурейцы превращаются в гиперборейцев. Здесь, у пруда, словно лягушки в тине, всегда жили именно гиперборейцы - умельцы лавировать и противостоять во все времена этому злому северному ветру - разрушителю надежд. Этому самому «Зима близко». Тут всегда сопротивлялись, пусть и пассивно. На углу Спиридоньевского и Малой Бронной, тот, где кафе «Донна Клара», бывший дом «нового соцбыта» - дом работников Госстраха.










Жители про себя и своих соседей говорили: мы живём в «Страхе». И те, кто до нас, тоже жили в «Страхе». В доме шесть этажей. Знает дом каждый охломон, хоть раз побывавший на Патриках. Это как визитка здешних мест. В тридцатых на первом этаже были магазины, на пятом - общага для неженатых «страшков», сотрудников Госстраха. Остаётся три этажа, квартир мало. И за один лишь тридцать седьмой год здесь половину жильцов чекисты расстреляли. Позднее вместо цветника, солярия и галереи был надстроен 6-й этаж, подвал закрыли, а жители общежития оборудовали в комнатах отдельные кухни. Одна из квартир, возможно, принадлежала в те годы какому-нибудь «комбригу от НКВД» по фамилии Вырвиглазов или Кстенкевставайло, который к тому же наркому финансов Брюханову или писателю Третьякову ходил на дни рождения. И праздники Октябрьской революции вместе за столом справлял, дарил их жёнам цветы, а потом сам же явился арестовывать и допрашивал лично, разбивая губы и носы наркомовские в кровь.
«Урал, Урал - Магнитная гора,
Урал, Урал - пустынные ветра,
Но партия сказала: Здесь встать! Здесь встать!
И комсомол ответил: Все по местам!
Мы тронулись, мы двинулись
Кочевники, охотники,
Погонщики, колхозники,
Ударный строй…
Урал, Урал - бурливая река,
Урал, Урал - сильна и глубока,
Но партия сказала: Дать ток! Дать ток!
И комсомол ответил: В кратчайший срок», - сочинял тот самый расстрелянный Третьяков.



Район Патриарших прудов кажется излишне пафосным и каким-то тесным. Эти переулки, словно зажатые домами в тиски. Пруд представляется зелёным лоскутом ткани, брошенной на бетон. И здание жёлтого «павильона» над водами кажется смехотворно-нелепым. Фасады домов ухожены, отреставрированы и покрашены. Но отойди на десять шагов вглубь переулков и увидишь - точнее, почувствуешь носом - запах мочи из подворотен. И серые «кишки» выносных шахт лифтов на домах тридцатых годов все исчерканы, исписаны чёрными граффити.





На Патриках кипела полуденная жизнь. Прохожего, когда он сошёл с тротуара, чуть не задавил велосипедист, мчащийся с ветерком по велодорожке. Велосипедист стал так вежливо и горячо кричать «извините!», что человек тут же, тая на глазах, как эскимо, забурчал: «Что вы, что вы, это я, идиот!» Дорожку усыпала палая листва. Но вот странность - ни один жёлтый лист не плавал на зелёной поверхности воды, гладкой как стекло. А вот скамейка напротив пастельного дома с башенками и нелепым подъездом в виде кокошника. Наверное, именно здесь всё и случилось - как о том повествует булгаковский роман. Толстый кот… Регент в клетчатом, и тот, другой, у которого один глаз зелёный… нет, карий, а второй мёртвый… Никто не сидел на этой скамье, словно её заколдовали.

82b7b3e5980f8883ccfc9fd10b5a17dd_resize.jpg

Пруд казался, словно подёрнутым пленкой. Вода не может выглядеть так гладко - это неестественно. На Малой Бронной сонные, застывшие разноцветные дома. Отчего-то было неприятно думать, что по этой нарядной, как пряник, улице некогда (пусть только лишь в романе!) катилась, как бильярдный шар по сукну, пачкая кровью мостовую, отрезанная, отчленённая от туловища голова.



Тёмный, тёплый, сырой вечер окутал Патриаршие. Трудно представить, что октябрь перевалил на вторую свою половину. Небо над головой казалось чёрным квадратом. На всех сторонах этого квадрата - яркие кислотные огни. Вывески баров и кафе мерцают розовым, оранжевым, белым, голубым. Ресторан «Павильон» светится как жёлтый фонарь.



С Малой Бронной, с Большого Патриаршего, с аллей сквера - отовсюду доносятся голоса, хохот, всплески пьяного шума. От двери к двери фланируют целые компании, ища, куда бы приткнуться скоротать вечерок. Выпить. Ползают парочки, целуясь на ходу. Много девиц, так много, что глаза разбегаются, рябит в глазах от шпилек, вычурных нарядов и тоненьких голосков местных жеманниц. Кто-то устроился прямо на улице на широких подоконниках бара «Киану», на пестрых подушках, с коктейлями в руках. Кто-то ржёт так громко, что закладывает уши. Туристы бредут по аллеям у пруда, останавливаются, пялятся на воду, озираются в поисках самой крутой и привлекательной вывески здешнего кабака. В «Хлебе и вине», хоть и много было народу, стало ясно, что юных забулдыг чураются. Здесь выпивали чинно, выбирая бутылочку белого или красного на стеллажах в винотеке, и гуляли «по-интеллигентному». Закусон здесь бармен выкладывал на стильные деревянные доски, устланные нарочито стильной грубой бумагой.





82b7b3e5980f8883ccfc9fd10b5a17dd_resize.jpg





Эта новая мода «есть на доске и бумаге» выглядела так же нелепо, как манера советских пьянчуг уединяться в обеденный перерыв «на ящиках», соображая на троих, стелить на эти ящики старые газеты и пальцами вылавливать из консервной банки бычки в томате. Бар «Клава» не производил впечатления дешёвки, здесь всё ещё держали докризисный уровень: стойка, отделанная полированным деревом, длинная, занимающая всё тесное, вытянутое, как пенал, помещение, хрустальные люстры с висюльками в контрасте с тёмным кирпичом стен и деревом и чёрная кожа узких диванчиков, где сидели, лежали чуть ли не друг у друга на коленях пьяненькие, взъерошенные, снобские, крикливые, до одури самоуверенные и одновременно по-детски растерянные «патрики».

82b7b3e5980f8883ccfc9fd10b5a17dd_resize.jpg

Давно канули в небытие времена, когда весёлые экспаты за стаканом бурбона кадрили в стенах «Клавы» местных див, щеголявших укладками, безупречной депиляцией ног, надушенных парфюмом от Annick Goutal и Тома Форда. Новая публика была не столь экстравагантной, одетой похуже, горько-злой, отчаянно саркастичной и всё никак не желавшей смириться с наступающим, неумолимо новым нищебродским укладом жизни.

82b7b3e5980f8883ccfc9fd10b5a17dd_resize.jpg

Тёмная стена тёмных домов окружала пруд с четырёх сторон. Почти все окна во всех этажах темны, лишь в редких апартаментах свет. Но Патриарший пруд мерцал, флюоресцировал, словно вспомнил своё прошлое, словно невидимые подземные источники наполнили его в этот миг водами старого гнилого Козьего болота. Тихо в «Донне Кларе», чинно. А когда-то очень давно было шумно, весело. Это самое первое из известных и почитаемых заведений на Патриарших. Своеобразный символ на уголке Спиридоньевского. «Донна Клара» сначала была местом свиданий и флирта, а уж потом - тихих воскресных семейных обедов. О время, о кабаки девяностых и сытых нулевых! О молодость, о вечная «Донна Клара» на углу Спиридоньевского! «И новая юность поверит едва ли, что мамы и папы здесь тоже…» блевали!







Так бывает на Патриках: на пару минут воцаряется тишина и покой, но вот распахиваются двери ресторана «Павильон» - музыка вырывается, словно струя шампанского, и мгновенно глохнет.





Проезжают одна за другой дорогие машины, на пруду кто-то начинает орать не своим голосом - пьяный и громкий, цокают каблучки «лабутенов» по плитке, кто-то хохочет, как юная ведьма, кто-то матерится, кто-то напевает надтреснутым тенорком. Вот и песенка-скулёж обрывается, словно наступили кому-то на горло, а вместо песенки уже робкий политический стеб: Патрики - пьяненькие, эпикурейские, либеральные - вдруг вспоминают, что они, как-никак, худо-бедно, - гиперборейцы, противники реакции и тирании: Там, где гомон, там и он - от Лубянки угомон, - декламирует кто-то в голос, показывая кукиш всем поочерёдно - дому-«страху», памятнику «дедушке Крылову», генеральскому Дому со Львами, скамейке Воланда и Берлиоза, и даже кабачку «Клава» - Всех, кто ночью гомонит, Угомон… Ра - Омон угомонит. Поздней ночью Угомону говорят по телефону: «Приходи к нам, Угомон, есть у нас на Малой Бронной лекторат неугомонный. Не боюсь я Угомона! Посмотрю я, кто кого, - он меня иль я его!





Путеводители писали о том, что Патриаршие располагают к чудесам. Это место обладало некоей тайной, путеводители не лгали. Пруд, дома на четыре угла, паутина переулков, квадрат неба над крышами. Кто-то упорно искал тайные знаки - нечто недосказанное и фантастическое, растворённое в повседневной реальности и быте. Осаждаемое толпами туристов, снобов, экспатов, ночных выпивох, нариков, гуляк, булгаковедов, литературоведов, экскурсантов, любителей старой Москвы, начинающих писателей, ищущих вдохновения, старых грымз с мопсами на поводках, шлюх, понаехавших, записных модников, потребителей «лабутенов», несчастных влюблённых, ревнивцев, разведённых жён, толстосумов, диссидентов, художников, просто случайных прохожих, - это место всегда диктовало свои слова для всего. Для объяснений в любви. Для жутких кровавых историй. Для бессмертных романов, для рукописей, что не горят. И для тайн, что живут в тихих переулках, за окнами квартир.












Из книги «Грехи и мифы Патриарших прудов» Татьяны Степановой, фото из сети

Tags: Москва, Патриаршие
Subscribe

  • То, что не может развиваться, приходит к естественному концу

    Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не…

  • Изюминки в булочке

    Не сразу всё устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, а верила любви. Снегами запорошена, листвою заворожена, Найдёт тепло…

  • Камни заговорили

    Давайте сядем наземь и припомним Предания о смерти королей. Тот был низложен, тот убит в бою, Тот призраками жертв своих замучен, Тот был отравлен…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments