Мои путешествия (krisandr) wrote,
Мои путешествия
krisandr

Дорог не существует, их прокладывают идущие

Всякое перемещение по плоскости,
не продиктованное физической необходимостью,
есть пространственная форма самоутверждения,
будь то строительство империи или туризм.
                                                       Иосиф Бродский.




Уж если довелось прибегнуть к прозе – средству, именно тем автору сих строк и ненавистному, что она лишена какой бы то ни было формы дисциплины, кроме подобия той, что возникает по ходу дела. Уж если довелось пользоваться прозой, то лучше было бы сосредоточиться на деталях, на описании мест и характеров, то есть тех вещей, столкнуться с которыми читателю этой записки, возможно, и не случится. Ибо все последующее рано, или поздно должно прийти в голову любому человеку, ибо все мы, так или иначе, находимся в зависимости от истории.
Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным. Эта причина представляет собой верх надуманности. Состоит она в том, что несколько лет назад в разговоре с одним моим приятелем, американским византинистом, мне пришло в голову, что крест, привидевшийся Императору Константину во сне, накануне его победы над Максентием, - крест, на котором было начертано "Сим победиши", был крестом не христианским, но градостроительским, т.е. основным элементом всякого римского поселения. Согласно Эвсебию и прочим, вдохновленный видением этим, Константин немедленно снялся с места и отправился на Восток, где, сначала в Трое, а потом, внезапно Трою покинув, в Византии он учредил новую столицу Римской Империи, т.е. Второй Рим. Последствия это перемещение имело столь значительные, что, независимо прав я был или неправ, мне хотелось взглянуть на это место. В конце концов, я прожил 32 года в Третьем Риме, примерно с год - в Первом. Следовало для коллекции добрать Второй. Я прибыл в этот город и покинул его по воздуху, изолировав его, таким образом, в своем сознании, как некий вирус под микроскопом.



Пыль! Эта странная субстанция, летящая вам в лицо. Она заслуживает внимания, она не должна скрываться за словом "пыль". Просто ли это грязь, не находящая себе места, но составляющая самое существо этой части света? Или она - Земля, пытающаяся подняться в воздух, оторваться от самой себя, как мысль от тела, как тело, уступающее себя жаре. Дождь выдает ее сущность, ибо тогда у вас под ногами змеятся буро-черные ручейки этой субстанции, придавленной обратно к булыжным мостовым, вниз по горбатым артериям этого первобытного кишлака, не успевающей слиться в лужи, ибо разбрызгиваемой бесчисленными колесами, превосходящими в своей сумме лица его обитателей, и уносимой ими под вопли клаксонов через мост куда-то в Азию, в Анатолию, в Ионию, в Трапезунд и в Смирну.















Как везде на Востоке, здесь масса чистильщиков обуви, всех возрастов, с их восхитительными, медью обитыми ящичками, с набором гуталина всех мастей в круглых медных же контейнерах величиной с "маленькую", накрытых куполообразной крышкой. Настоящие переносные мечети, только что без минаретов. Избыточность этой профессии объясняется именно грязью, пылью, после пяти минут ходьбы покрывающей ваш только что отражавший весь мир штиблет серой непроницаемой пудрой. Как все чистильщики сапог, эти люди - большие философы. А лучше сказать: все философы - суть чистильщики больших сапог. Поэтому не так уж важно, знаете ли вы турецкий.





Кто в наше время разглядывает карту, изучает рельеф, прикидывает расстояния? Никто, разве что отпускники - автомобилисты. Даже военные этого больше не делают, со времен изобретения кнопки. Кто пишет письма с детальным перечислением и анализом увиденных достопримечательностей, испытанных ощущений? И кто читает такие письма? После нас не останется ничего, что заслуживало бы названия корреспонденции. Даже молодые люди, у которых, казалось бы, вдоволь времени, обходятся открытками. Люди моего возраста прибегают к открыткам чаще всего либо в минуту полного отчаяния в чужом для них месте, либо чтоб просто как-то убить время. Существуют, однако, места, разглядывание которых на карте на какой-то миг роднит вас с Провидением. Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие, места, чья география вызывает историю к жизни. Таков Стамбул, он же Константинополь, он же Византия.



















Спятивший светофор, все три цвета которого загораются одновременно. Не красный-желтый-зеленый, но белый-желтый-коричневый. Плюс, конечно, синий, ибо это именно вода – Босфор – Мармора - Дарданеллы, отделяющие Европу от Азии... Отделяющие ли? О, эти естественные пределы, проливы и уралы! Как мало они значили для армий или культур - для отсутствия последней, тем более. Для кочевников даже, пожалуй, чуть больше, чем для одушевленного принципом линейности и заведомо оправданного захватывающей картиной будущего Государя.
Забавна и немного пугающа, не правда ли, мысль о том, что Восток и впрямь является метафизическим центром человечества. Христианство было только одной, хотя и наиболее активной сектой, каковых в Империи было действительно великое множество. Ко времени воцарения Константина Римская империя, не в малой степени благодаря именно своему размеру, представляла собой настоящую ярмарку, базар вероисповеданий. За исключением, однако, коптов и культа Изиды, источником всех предлагавшихся систем верований и культов был именно Восток.



Запад не предлагал ничего. Запад был, по существу, покупателем. Отнесемся же к Западу с нежностью именно за эту его неизобретательность, обошедшуюся ему довольно дорого, включая, раздающиеся и по сей день упреки в излишней рационалистичности. Не набивает ли этим продавец цену своему товару? И куда он отправится, набив свои сундуки?
Византия была переименована в Константинополь, если не ошибаюсь, при жизни Константина. В смысле простоты гласных и согласных, это название было, наверно, популярней у турок-сельджуков, чем Византия. Но и Стамбул тоже звучит достаточно по-турецки, для русского уха, во всяком случае. На самом деле Стамбул - название греческое, происходит, как будет сказано в любом путеводителе, от греческого "стан полин", что означало просто "город". "Стан"? "Полин"? Русское ухо? Кто здесь кого слышит? Здесь, где "бардак" значит "стакан". Где "дурак" значит "остановка". "Бир бардак чай" - один стакан чаю. "Дурак автобуса" - остановка автобуса. Ладно хоть, что автобус только наполовину греческий.



Не дай нам Бог дальше заглядывать в турецко-русский словарь. Остановимся на слове "чай", означающем именно чай, откуда бы оно и он ни пришли. Чай в Турции замечательный, лучше, чем кофе, и, как почистить ботинки, ничего не стоит в переводе на любые известные нам деньги. Он крепок, цвета прозрачного кирпича, но не будоражит, ибо подается в этом бардаке - стакане емкостью грамм в пятьдесят, не больше. Он - лучшее из всего попавшегося мне в Стамбуле, этой помеси Астрахани и Сталинабада.



Человеку с одышкой тут делать нечего, разве что нанять на весь день такси. Для попадающих в Стамбул с Запада город этот чрезвычайно дешев. В переводе на доллары-марки-франки и т. п. некоторые вещи не стоят ничего. Точнее, оказываются по ту сторону стоимости. Те же самые ботинки или, например, чай. Странное это ощущение - наблюдать деятельность, не имеющую денежного выражения, никак не оцениваемую. Похоже на некий тот свет, премир, и, вероятно, именно эта потусторонность и составляет знаменитое "очарование" Востока для северного скряги.



Я видел мечети Средней Азии: мечети Самарканда, Бухары, Хивы - подлинные перлы мусульманской архитектуры. Они - шедевры масштаба и колорита, они - свидетельства лиричности Ислама. Их глазурь, их изумруд и кобальт запечатлеваются на вашей сетчатке в немалой степени благодаря контрасту с желто-бурым колоритом окружающего их ландшафта.
Как лампы в темноте. Лучше: как кораллы - в пустыне.













Стамбульские же мечети - это Ислам торжествующий. Нет большего противоречия, чем торжествующая Церковь, и нет большей безвкусицы. От этого страдает и Св. Петр в Риме. Но мечети Стамбула! Эти гигантские, насевшие на землю, не в силах от нее оторваться застывшие каменные жабы! Только минареты, более всего напоминающие: пророчески, боюсь, установки класса земля-воздух, и указывают направление, в котором собиралась двинуться душа. Их плоские, подобные крышкам кастрюль или чугунных латок, купола, понятия не имеющие, что им делать с небом: скорей предохраняющие содержимое, нежели поощряющие воздеть очи горе. Этот комплекс шатра! придавленности к земле! намаза.





На фоне заката, на гребне холма, их силуэты производят сильное впечатление. Рука тянется к фотоаппарату, как у шпиона при виде военного объекта. В них и в самом деле есть нечто угрожающе-потустороннее, инопланетное, абсолютно герметическое, панциреобразное. И все это того же грязно-бурого оттенка, как и большинство построек в Стамбуле. И все это на фоне бирюзы Босфора.







И если перо не поднимается упрекнуть их безымянных правоверных создателей в эстетической тупости, то это потому, что тон этим донным, жабо и крабообразным сооружениям задан был Айя-Софией - сооружением в высшей степени христианским. Константин, утверждают, заложил ее основание, возведена же она при Юстиниане. Снаружи отличить ее от мечетей невозможно, ибо судьба сыграла над Айя-Софией злую (злую ли?) шутку. При не помню уж каком султане, да это и не важно - была Айя-София превращена в мечеть.



Превращение это больших усилий не потребовало: просто с обеих сторон возвели мусульмане четыре минарета. И стало Айя-Софию не отличить от мечети. То есть архитектурный стандарт Византии был доведен до своего логического конца. Это именно с ее приземистой грандиозностью соперничали строители мечетей Баязета и Сулеймана, не говоря уже о меньших братьях. Но и за это упрекать их нельзя - не только потому, что к моменту их прихода в Константинополь Айя-София царила над городом, но, прежде всего потому, что и сама-то она была сооружением не римским, но именно восточным, точней - Сасанидским. Как и нельзя упрекать того, неважно-как-его-зовут, султана за превращение христианского храма в мечеть. В этой трансформации сказалось то, что можно, не подумав, принять за глубокое равнодушие Востока к проблемам метафизического порядка. На самом же деле за этим стояло и стоит, как сама Айя-София с ее минаретами и христианско-мусульманским декором внутри, историей и арабской вязью внушенное ощущение, что все в этой жизни переплетается, что все, в сущности, есть узор ковра, попираемого стопой.

0_b4404_1e9bc75a_orig_resize.jpg

Пространство для меня действительно и меньше, и менее дорого, чем время. Не потому, что оно меньше, а потому, что оно – вещь, тогда как время есть мысль о вещи. Между вещью и мыслью всегда предпочтительнее последнее. Ощущение времени есть глубоко индивидуалистический опыт. Что в течение жизни каждый человек, рано или поздно, оказывается в положении Робинзона Крузо, делающего зарубки и, насчитав, допустим, семь или десять, их перечеркивающего. Это и есть природа орнамента, независимо от предыдущей цивилизации или той, к которой человек этот принадлежит. И зарубки эти - дело глубоко одинокое, обособляющее индивидуума, вынуждающее его к пониманию если не уникальности, то автономности его существования в мире. Это и есть основа нашей цивилизации. Это и есть то, от чего Константин ушел на Восток. К ковру.



Нормальный, душный, потный, пыльный майский день в Стамбуле. Сверх того, воскресенье. Человеческое стадо, бродящее под сводами Айя-Софии. Там, вверху, недосягаемые для зренья, мозаики с изображением то ли царей, то ли Святых. Ниже, на стенах, досягаемые, но недоступные разумению круглые металлические щиты с золотыми по черному полю, весьма стилизованными цитатами из Пророка. Своего рода монументальные камеи с литерами, напоминающими Джаксона Поллака или Кандинского.

0_7639a_1cb53060_orig_resize.jpg

Взглянуть на Отечество извне можно, только оказавшись вне стен Отечества. Или, расстелив карту. Но кто теперь смотрит на карту? Местный человек по натуре скорей консервативен, даже если он делец или негоциант, не говоря уже о рабочем классе, невольно, но наглухо запертом в традиционности, в консервативности нищенской оплатой труда. В своей тарелке местный человек выглядит здесь более всего под сводами бесконечно переплетающихся, подобно узору ковра или арабской вязи, мечетей, галерей местного базара, который и есть сердце, мозг и душа Стамбула.











Это - город в городе, это и выстроено на века. Этого ни на Запад, ни на Север, ни на Юг не перенести. ГУМ, Бонмарше, Харрод, Мэйси, вместе взятые и в куб возведенные, суть детский лепет в сравнении с этими катакомбами. Странным образом, но благодаря горящим везде гирляндам желтых стоваттных лампочек и бесконечной россыпи бронзы, бус, браслетов, серебра и золота под стеклом, не говоря уже о собственно коврах, иконах, самоварах, распятиях и прочем, базар этот в Стамбуле производит впечатление именно православной церкви, разветвляющейся и извивающейся, впрочем, как цитата из Пророка. Плоский вариант Айя-Софии.



Цивилизации двигаются в меридиональном направлении. Кочевники, включая войны новейшего времени, ибо война суть эхо кочевого инстинкта - в широтном. Это, видимо, еще один вариант креста, привидевшегося Константину. Оба движения обладают естественной (растительной или животной) логикой, учитывая которую, нетрудно оказаться в состоянии, когда никого и ни в чем нельзя упрекнуть. В состоянии, именуемом меланхолией или, более справедливо, фатализмом. Его можно приписать возрасту, влиянию Востока, при некотором усилии воображения - христианскому смирению. Выгоды этого состояния очевидны, ибо они эгоистичны. Ибо оно, как и всякое смирение достигается всегда за счет немого бессилия жертв истории: прошлых, настоящих, будущих, ибо оно является эхом бессилия миллионов. И если вы уже не в том возрасте, когда можно вытащить из ножен меч или вскарабкаться на трибуну, чтобы проорать морю голов о своем отвращении к прошедшему, происходящему и имеющему произойти, если таковая трибуна отсутствует или если таковое море пересохло, все-таки остается еще лицо и губы, по которым может еще скользнуть, вызванная открывающейся как мысленному, так и ничем не вооруженному взору картиной, улыбка презрения. С ней, с этой улыбкой на устах, можно взобраться на паром и отправиться пить чай в Азию. Через двадцать минут можно сойти в Чингельчее, найти кафе на самом берегу Босфора, сесть на стул, заказать чай и, вдыхая запах гниющих водорослей, наблюдать, не меняя выражения лица, как авианосцы Третьего Рима медленно плывут сквозь ворота Второго, направляясь в Первый.









Пора завязывать. Парохода ни из Стамбула, ни из Смирны было не найти. Я сел в самолет и через два часа полета над Эгейским морем сквозь воздух, не менее некогда обитаемый, чем архипелаг внизу, приземлился в аэропорту в Афинах.







В этом городе я не знаю ни души. Выйдя вечером на улицу в поисках места, где б я мог поужинать, я обнаружил себя в гуще чрезвычайно воодушевленной толпы, выкрикивавшей нечто невразумительное. Я брел по какой-то бесконечной главной улице, с ревущими клаксонами, запруженной то ли людьми, то ли транспортом, не понимая ни слова. И вдруг мне пришло в голову, что это и есть тот свет, что жизнь кончилась, но движение продолжается, что это и есть вечность.
Сорок пять лет назад моя мать дала мне жизнь. Она умерла в позапрошлом году. В прошлом году умер отец. Их единственный ребенок - я, идет по улицам вечерних Афин, которых они никогда не видели и не увидят. Плод их любви, их нищеты, их рабства, в котором они и умерли, их сын свободен. И потому что они не встречаются ему в толпе, он догадывается, что он неправ, что это - не вечность.



В 68 километрах от Афин в Суньоне на вершине скалы, падающей отвесно в море, стоит, построенный почти одновременно с Парфеноном в Афинах, разница в каких-нибудь 50 лет, храм Посейдона. Стоит уже две тысячи с половиной лет.



Он раз в десять меньше Парфенона. Во сколько раз он прекрасней, сказать трудно, ибо непонятно, что следует считать единицей совершенства. Крыши у него нет. Вокруг ни души. Суньон - рыбацкая деревня с двумя-тремя теперь современными гостиницами лежит далеко внизу. Там, на вершине темной скалы, в вечерней дымке, издали храм выглядит скорее спущенным с неба, чем воздвигнутым на земле. У мрамора больше сходства с облаком, нежели с почвой.





Восемнадцать белых колонн, соединенных белым же мраморным основанием, стоят на равном друг от друга расстоянии. Между ними и землей, между ними и морем, между ними и небом Эллады - никого и ничего. Как и почти всюду в Европе, здесь побывал Байрон, вырезавший на основании одной из колонн свое имя. По его стопам автобус привозит туристов, потом он их увозит. Эрозия, от которой поверхность колонн заметно страдает, не имеет никакого отношения к выветриванию. Это - оспа взоров, линз, вспышек. Потом спускаются сумерки, темнеет. Восемнадцать колонн, восемнадцать вертикальных белых тел, на равном расстоянии друг от друга, на вершине скалы, под открытым небом встречают ночь. Если бы они считали дни, таких дней было бы шестьдесят миллионов. Издали, впрочем, в вечерней дымке, благодаря равным между собой интервалам, белые их вертикальные тела и сами выглядят как орнамент. Идея порядка? Принцип симметрии? Чувство ритма? Идолопоклонство?




Из книги Иосифа Бродского "Путешествие в Стамбул".
Стамбул -- Афины, июнь 1985
Фото из инета.

Tags: Бродский
Subscribe

  • Иностранец своего отечества

    Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,- Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима! И торчат, как щуки рёбрами, незамерзшие катки, И…

  • Экран пространства и воды

    «...По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, Приют убогого чухонца... Где прежде финский рыболов Бросал в неведомые воды свой…

  • Самоизоляция

    80 лет со дня рождения поэта Никто не умрёт девственником - жизнь всех поимеет Курт Кобейн Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments