Мои путешествия (krisandr) wrote,
Мои путешествия
krisandr

Category:

Гений адаптации

Мне говорят, что нужно уезжать. Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
Да-да. Я понимаю. Провожать не следует. Да, я не потеряюсь.
Ах, что вы говорите – дальний путь. Какой-нибудь ближайший полустанок.
Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь. Я вовсе налегке. Без чемоданов.
Да-да. Пора идти. Благодарю. Да-да. Пора. И каждый понимает.
Безрадостную зимнюю зарю над родиной деревья поднимают.
Все кончено. Не стану возражать. Ладони бы пожать – и до свиданья.
Я выздоровел. Нужно уезжать. Да-да. Благодарю за расставанье.
Вези меня по родине, такси. Как будто бы я адрес забываю.
В умолкшие поля меня неси. Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.
Как будто бы я адрес позабыл: к окошку запотевшему приникну
и над рекой, которую любил, я расплачусь и лодочника крикну.
Все кончено. Теперь я не спешу. Езжай назад спокойно, ради Бога.
Я в небо погляжу и подышу холодным ветром берега другого.
Ну, вот и долгожданный переезд. Кати назад, не чувствуя печали.
Когда войдешь на родине в подъезд, я к берегу пологому причалю.
                                                                                             Иосиф Бродский.




Я родился в первой половине прошлого века. Так выглядит 1949 год из нынешних дней. Так время помещает тебя без спросу в эпос. Пространство - в историю. Москвич-отец с эльзасскими корнями и ашхабадка-мать из тамбовских молокан поженились в Германии, я родился в Риге, много лет прожил в Нью-Йорке, эти строки пишу в Праге. Важно, что все происходит почти без твоего участия.





Людей можно разделить на тех, которые живут, и тех, которые строят жизнь. Я отношусь к первым. Больше того, люди, строящие жизнь, вызывают недоверие: за ними кроется неуверенность и неправда. И еще - наглость: попытка взять на себя больше, чем человеку дано. Стоит раз и навсегда понять, что жизнь умнее и сильнее тебя. Ты только можешь в силу отпущенных тебе возможностей что-то слегка подправить, но полагать, что способен определить ход своей судьбы - необоснованная дерзость.





Масштабный пример явлен был календарем. Человечество умудрилось устроить встречу тысячелетия дважды. Сначала объявили, что новая эпоха грянет 1 января 2000 года. Потом решили отпраздновать еще раз, по-настоящему, 1 января 2001 года. Современный человек оснащен разнообразно и мощно, но в сути своей уязвим и слаб, ничуть не прибавив по ходу истории эмоционально, душевно, интеллектуально.





Однако массовый психоз по поводу миллениума радует: убедительный пример торжества формы над содержанием. Ведь ровным счетом ничего не произошло, когда 1999-й сменился 2000-м, 2000-й - 2001-м. То и замечательно, что поменялось лишь начертание: единица-двойка, девятка-ноль - но, сколько волнений, каков восторг и ужас. Наглядная победа иррационального чувства над рациональной мыслью.





Разглядеть ли с птичьего полета переулки, углы, дворы, скамейки, которые есть судьба? Те кусочки планеты, за которые уцепилась твоя жизнь. С ними навсегда связаны сделавшие тебя миги и мимолетности - их только и вспоминаешь, они только и оказываются важны. Такими конфетти усыпана Москва, и чем пустяковее - тем дороже. Разглядеть ли с безнадежной высоты возраста то, что для тебя этот город?





Здравого смысла хватает на то, чтобы понять: больше всего на свете меняешься ты сам. Но переменился и город. Помню, показывал фотографию знакомым - москвичам тоже - с просьбой определить страну и место. Сквер, белые столики с пивным именем на красных зонтиках, темно-серые стены с рекламой. Ответы были какие угодно, кроме правильного: на снимке - Пушкинская площадь.





Речь не о потере Москвой лица - того, что принято называть индивидуальностью: лицо преображается. Тысячи квадратных метров рекламы заменили рекламу прежнюю, некоммерческую, которой было не меньше, и повелительный пафос тот же - правда, слова употреблялись другие: не «купи», а «крепи». Несколько сотен тонн штукатурки и краски вывели в свет дома примечательно московские, о каких и не подозревали: кремовые, салатные, розоватые и прочих пастельных тонов дворянские и купеческие особняки.





Вместе с общегородским стали благостнее отдельные лица: у уличной толпы смягчается привычное озабоченно-недоброжелательное выражение. Даже у продавщиц сменилась интонация: вместо агрессивно-враждебной - устало-снисходительная. Не «вас много, я одна!», а «как странно, неужели не ясно, что человек занят?»





Что до неизменности, простор и климат - герои бытия. Главный москвич - все еще Цельсий. В Москву противопоказано приезжать зимой: слишком уж выразителен перепад. Париж на все сезоны один: чем выше цивилизация, тем меньше зависимость от природы. В зимней Москве после пяти часов тускло и на главной улице, а шаг вправо-влево - и погружаешься в серую сырость, отчетливо различая неблагозвучие слогов в имени: Москва. Пастораль, зелень, лепнина, купола - эти летние козыри с сокращением дня сходят на нет. В декабре Москва - город третьего мира, в июне - первого разряда. Уровень города определяется его темпом и ритмом. Москва орудует как снегоуборочная машина: гребет, затягивает, крутит, швыряет. Но противиться нет ни возможности, ни охоты. Правда, вдруг возникает мысль: может, к машине забыли подогнать грузовик? Полет оборачивается каруселью, но иллюзия движения так велика, что она уже и есть само движение.





Бешеная пульсация Москвы преодолевает непомерные площади, нечеловеческие дистанции, не для людей проложенные проспекты. Почему никогда не испытываешь такого чувства неуюта в Нью-Йорке, но часто - в Москве? Москва втрое ниже, но втрое шире - в этом дело. Человек - существо горизонтали, а не вертикали. Прохожий глядит не вверх, а вперед и по сторонам. Уют есть соразмерность, и в городе неуютно, когда взгляду не во что упереться. Где-нибудь на Зубовском бульваре пешеходу так легко ощутить свою малость.





Душевно близкий город ощущается интерьерным, поскольку город есть продолжение, расширение дома. Само слово происходит от ограды - место, огороженное остроконечным, в расчете на врагов, частоколом. Снаружи - фермы, деревни, пастбища и пашни, внутри - общий дом, устроенный по тем же принципам, что и каждое жилье в отдельности.
Почувствовать и опознать себя в городском интерьере - покой и радость. Европейские города хороши тем, что даже в незнакомом безошибочно знаешь, что рано или поздно окажешься на площади с собором. Улицы впадут в нее, словно триста речек в Байкал, неизбежно. Знаешь, что так будет, но ждешь с волнением: маленький уютный азарт, как в разгадывании кроссворда. Таковы и старые русские города с неизбежностью храма и торговых рядов на центральной площади. Предсказуемость городского пространства - домашнее свойство. Знакомо, удобно, рядом - это и есть «как дома».







О том, каким город должен быть по своей изначальной идее, сегодня во всем мире можно судить только по Венеции. Построенная на воде, она уклонилась от многих воздействий цивилизации: новостроек, пригородов, наземного транспорта. Оттого Венеция тиха, а улицы текут, как реки - не по плану, а по естественной кривой: где удобно и как удобно. Отсюда - колоссальное количество ракурсов. На Садовом кольце виды сменяются в лучшем случае через сто метров, в Венеции перемена происходит с каждым шагом. Такая обстановка воспринимается домашней, может быть, поэтому у человека западной - общей для нас - культуры существует подсознательная тяга к старым европейским городам, сентиментальное желание вернуться, говоря возвышенно, в общий наш дом.





Интерьерные куски Москвы особенно ценишь именно потому, что они соседствуют с городской степью из неоглядных площадей и невероятных улиц, на пересечении которых возникает чувство, что это не улица с улицей сходятся, а площадь с площадью. Такого в городах западной культуры нет, что и поражает чужеземцев, пожалуй, посильнее, чем Василий Блаженный. Попав же на Патриаршие, иностранец вряд ли испытает волнение: соразмерность масштабов ему знакома.
На Патриарших, вокруг Никитской и Поварской, в староарбатских дворах, кое-где в Замоскворечье соблюдены некие человеческие пропорции, имеется антураж, сопутствующий интерьеру: парковые скамейки - кресла, фонари - торшеры, дома - шкафы и комоды, магазины - буфеты и серванты, газоны - ковры.





Новая Москва хороша тем, что ее много, точнее, их много, этих московских городов, их все больше: полузабытый старый, полупонятный новый. Малознакомая или вовсе незнакомая Москва выходит наружу, пугая старожилов, что напрасно. В городах стильных - Петербурге, Париже, Буэнос-Айресе - всякая новинка вызывает недоумение. В эклектичных - Риме, Нью-Йорке, Москве - все поглощается, переваривается, идет на пользу. Молодца и сопли красят.





Так искусительно счесть себя центром вселенной, Третьим Римом, портом пяти морей, а Визбор спел «перекресток ста пятнадцати морей» - и ничего, все только приосанились. Замеры либо на локоть, либо по политической карте мира - что, в сущности, одно и то же. В середине 90-х стали перемерять окружную дорогу и оказалось, что ни один - ни один! - верстовой столб не стоит верно, что московский километр колеблется от шестисот до полутора тысяч метров. Самовар и глобус сливаются в диковинный гибрид: в их отражении одинаково закругляется земля на Красной площади.







Если же смотреть на площадь прямо, от новых Иверских ворот, или, наоборот, со старого Москворецкого моста, то увидишь подлинное чудо. Надо было покинуть страну с ее столицей и объехать за четверть века полмира, чтобы осознать: такого нет нигде.









Потом повернуться и уйти в те дворики и переулки, которые есть судьба. Качество города определяется количеством уголков, где хочется присесть с бутылкой и беседой - по этой шкале Москва опередит многие прелестные столицы. Потому что любой город, будь он гигантом и сбившимся со счета Римом, распадается на кусочки планеты с приставшими к ним обрывками тебя.
Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Может, такой ракурс и есть самый удачный: если что и бросает тень, то - облака.





PS.
У Джойса один персонаж говорит: «Этой страны нам не переменить, давайте переменим тему». Вместе со всеми убежденный в неизменности страны, я и поменял жизненную тему. Смена оказалась разительна: неоднозначность, многослойность, шанс как провокация, вариант как ловушка, свобода выбора как тяжкое наказание. И страх перед неохватностью нового опыта и ненужностью эзопова умения. Удалось это лишь Бродскому: органично войти в англоязычную словесность, непрерывно расширяя свое присутствие в словесности русской. Мощь художественного мышления Бродского такова, что он осваивал и присваивал все попадавшее в поле его внимания.





Лучшее из изданного за рубежом русскими эмигрантами третьей волны сделано еще дома. Иной случай с первой эмиграцией - все признаки живого литературного процесса у них были. Для тех изгнанников вообще было два пути: один - ассимиляция, и они делались французами, аргентинцами, американцами. Другой - построение своей России, без оглядки на ту, ставшую настолько чужой, что уже и призрачной, ненастоящей. Так создается ситуация: кто ассимилируется, тот уходит из русской культуры, кто в ней остается, тот не воспринимает Америку (на том же Брайтоне можно прожить десятилетия, не зная слова по-английски, как в советской Риге без латышского языка).





Третья волна своим появлением нарушала удобное черно-белое существование: мы пришли ниоткуда, где ничего и быть-то не должно. Важно и то, что мы пришли не спасать Россию, а спасаться сами. Иллюзий у нас не было, и Юз Алешковский переиначил святые слова Берберовой: «мы не в изгнанье, мы в посланье» на: «Не ностальгируй, не грусти, не ахай. Мы не в изгнанье, мы в посланье на хуй».





«Я родину люблю», - говорят персонажи, актеры, писатели, политики. В этом, что ли дело? Так и я люблю. Но с годами отношения с миром устанавливаются вне зависимости от твоего желания и намерений: по другой шкале, по шкале общежития и взаимоуважения. В Италии ценишь умение извлекать смысл жизни из каждого дня, в Штатах - разумность и удобную организованность, в Норвегии - красивое благородство, в Голландии - внятное достоинство. Родину уважать очень трудно, не получается. Любовь - другое дело, она дается без усилий. Она просто есть.















Из книги «Карта родины». Петр Вайль.
Фото из интернета.

Tags: Москва
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments