Мои путешествия (krisandr) wrote,
Мои путешествия
krisandr

Categories:

Царственный город

Облезлые худые кобели с печальными, молящими глазами –
Потомки тех, что из степей пришли за пыльными скрипучими возами.
Был победитель славен и богат, и затопил он шумною ордою
Твои дворцы, твои сады, Царьград. И предался, как сытый лев, покою.
Но дни летят, летят быстрее птиц! И вот уже в Скутари на погосте
Чернеет лес, и тысячи гробниц белеют в кипарисах, точно кости.
И прах веков упал на прах святынь. На славный город, ныне полудикий.
И вой собак звучит тоской пустынь под византийской ветхой базиликой.
И пуст Сераль, и смолк его фонтан, и высохли столетние деревья…
Стамбул, Стамбул! Последний мёртвый стан последнего великого кочевья!
                                                                                                         Иван Бунин.




Предисловие.
Некоторые города мы посещаем, ибо таково наше желание, другие города мы посещаем, ибо таково их желание. Едва моя нога коснулась земли этого города, как у меня возникло чувство, что Стамбул неодолимо притягивает меня.



Стамбул XVI век.

Стамбульский порт по праву считался одним из лучших в мире. Корабли могли заходить туда, не дожидаясь попутного ветра и не используя вёсел. Капитаны знали: достаточно довериться течению, и оно само внесёт судно в гавань. В отличие от города, раскинувшегося на его берегах, пролив Босфор обладал спокойным и предсказуемым нравом. На него можно было положиться. Глядя на берег с корабля, никак нельзя понять, приближается Стамбул или же, наоборот, удаляется. Возможно, виной тому туманная дымка, но суша казалась продолжением моря. Город словно покачивался на волнах – ненадёжный, призрачный, бесконечно изменчивый. Но вот дымка рассеялась, как будто чья-то невидимая рука отдёрнула занавес. Теперь город, сверкающий под лучами солнца, был виден как на ладони. Стамбул раскинулся на холмах, на склонах которых тут и там зеленели кипарисовые рощи.









Этот город таит в себе поразительные противоречия. Стамбул умел изменять самому себе и предавать тех, кто ему доверился. Он мог мгновенно менять настроение, в совершенстве владел искусством быть одновременно и милостивым, и бессердечным. Этот город обладал способностью щедро дарить и тут же отбирать свои дары обратно. Одержимый неуёмным стремлением расти и тянущийся к небесам, он изнемогал от желаний, которые никогда не исполнялись.
Чайки, дерзкие и наглые, кругами носились над улицами, время от времени снижаясь, чтобы выхватить рыбу из корзины рыбака, стащить кусок жареной печени с подноса уличного торговца или пирог, который хозяйка оставила остужаться на подоконнике. Судя по всему, здесь это было в порядке вещей. Если кто-то и отгонял птиц, то делал это лениво, без всякого раздражения.





В городе очень много ворот, их точное число – двадцать четыре. Этот громадный город на самом деле состоит из трёх, и называются они Стамбул, Галата и Скутари. Люди здесь носят одежду разных цветов, но нельзя понять, какому правилу они при этом следуют. Водоносы тащили изящные фарфоровые кувшины, уличные торговцы предлагали всякую всячину, от мускуса до сушёной макрели. Повсюду стояли крохотные деревянные домики, в которых торговали каким-то напитком в глиняных чашках.













Вон тот парень – грузин, а этот – армянин. Тощий оборванец, что стоит на углу, – дервиш, а рядом с ним – драгоман, переводчик. Толстяк в зелёном халате - это имам. Только служители Аллаха имеют право носить зелёный цвет, излюбленный Пророком. За углом - пекарня, ее владелец – грек. Надо признать, что эти неверные умеют печь вкусный хлеб. Покупать его у греков нельзя, так как они осеняют крестом каждую буханку. Стоит проглотить хотя бы кусочек, и ты тоже станешь неверным. А вон в той лавке торгует еврей. Он продает цыплят, но сам не может убивать птиц и нанимает для этого работника. А этот малый в овечьей шкуре на плечах и с кольцами в ушах – торлак – святая душа. Вон там янычары, их очень легко узнать, ведь им запрещено отращивать бороды, так что у них только усы. Головы мусульман венчали тюрбаны, евреи носили красные шапки, а христиане – чёрные. Арабы, курды, казаки, татары, албанцы, болгары, греки, абхазы, армяне, грузины, черкесы… Их тени на мостовых пересекались и сливались, но каждый из них ходил своим путём.



В этом городе живёт семьдесят два народа, точнее – семьдесят два с половиной. У каждого свой квартал, и пока все соблюдают границы, в Стамбуле царит мир. Половина народа - цыгане. Это бродячее племя, которому нельзя доверять. Им запрещено ездить на лошадях, так что они передвигаются исключительно на ослах. Жениться цыганам тоже запрещено, но они всё равно плодятся как кролики. У этого сброда нет ни стыда ни совести. Если увидят где-нибудь свору этих вонючих оборванцев, бегут от них со всех ног.



Квартал, расположенный вокруг башни Галата, гудел, как пчелиный улей. Бесчисленные лавочники и разносчики зазывали покупателей; повозки, запряжённые волами, грохотали по мостовой; посланники из далёких стран шествовали в сопровождении своих переводчиков; темнокожие рабы несли тахтиреваны, в которых восседали их господа; стаи собак с лаем носились туда-сюда. Молодые люди спешили на занятия в иешиве; старики болтали на перекрёстках улиц; женщины тащили за руки детей. Турецкая речь смешивалась здесь с арабской, испанской и французской.





Стамбул, столица империи, город, многократно разрушаемый землетрясениями и опустошаемый пожарами, буквально трещал по швам. Подобно жимолости, притягивающей насекомых, этот город притягивал людей разных званий и сословий – все они надеялись, что сумеют осуществить здесь свои заветные мечты и желания. Людей, собравшихся под небом Стамбула, было больше, чем звёзд, сияющих на этом небе. Мусульмане, христиане, иудеи, рьяные сторонники всевозможных вероучений и убеждённые еретики – все они разговаривали каждый со своим Богом, умоляя ниспослать им удачу и преуспеяние. Ветер подхватывал их молитвы и уносил к морю, где они смешивались с криками чаек.



Перед очередным походом султан отдавал приказ бить в военный барабан. То был огромный бронзовый инструмент, в который, согласно традиции, перед началом новой войны полагалось ударить семь раз. Резкий тревожный звук эхом проносился по мраморным залам дворца, по фруктовым садам и цветникам. Всякий, кто слышал грохот барабана, будь он богат или беден, ощущал, как мурашки бегут у него по коже и кровь стынет в жилах. Весь город начинал готовиться к войне. Матери прощались с сыновьями, которые должны были стать воинами. Янычары точили сабли. Паши седлали коней. Буквально все в Стамбуле, независимо от рода занятий – кузнецы, пекари, повара, портные, гончары, скорняки, садовники, ткачи, каменщики, красильщики, стекольщики, свечных дел мастера, пильщики, плотники, медники, чеканщики, гребцы, птичники, крысоловы и даже предсказатели будущего, – вооружались, кто чем мог. Да что там говорить, даже среди портовых шлюх и то царило лихорадочное возбуждение.



Все ждали, когда главный придворный астроном объявит день, наиболее благоприятный для начала войны. Как известно, звёзды могут указать день, подходящий для любого важного события, будь то битва, свадьба или ритуал обрезания. Наконец после долгого наблюдения за звёздами астроном вычислял судьбоносную дату. В авангарде выступали делибаши, известные своим безрассудством.



Одетые в меха, с ног до головы покрытые татуировками, бритоголовые, с серьгами в ушах, делибаши славились своей беспощадностью, неистовством и свирепостью. Среди них было немало преступников, совершавших грабежи и убийства. Дуя в горны и трубы, колотя в барабаны и издавая дикие крики, они поднимали шум, способный разбудить мертвеца.
Предводитель янычаров, янычар-ага, гордо восседал на горячем жеребце, султан гарцевал на породистом арабском скакуне в окружении стражников: по левую руку от него скакали лучники-левши, а по правую – правши. Впереди всех ехал знаменосец с бунчуком – флагом, украшенным семью вороными лошадиными хвостами.







Следом двигались тысячи простых смертных, вооружённых пиками, саблями, топорами, аркебузами, дротиками, щитами, луками и стрелами; боевые знамёна и лошадиные хвосты на шестах реяли над нестройными рядами. Армия казалась не огромным скопищем людей, но единым целым, неким гигантским тысячеголовым чудовищем. Дружный топот человеческих ног и лошадиных копыт возбуждал и ошеломлял одновременно. Преодолевая сопротивление встречного ветра, войска поднимались на холмы и спускались в долины: словно бы нож со всего размаху вонзался в живую плоть. «Всякий убитый враг – ступенька к райским кущам, – считали солдаты. – Чем больше ты прикончил неверных, тем просторнее будет дворец, ждущий тебя на небесах».









Для того чтобы начать сражение, необходимо отыскать врага, если только враг не отыщет тебя первым. Когда османской армии предстояло пересечь пространство между бухтой Золотой Рог и рекой Прут, глубокий и бурный поток реки отделял армию от неприятеля. Янычары, одержимые жаждой победы, рвались на тот берег. Но перебраться не удавалось, слишком бурным был поток воды.







Стены шатра султана были затянуты дорогой тканью, полы устланы узорными коврами, повсюду парчовые диваны, резные светильники, курильницы с благовониями, подносы, уставленные всякими лакомствами. Человек в белом тюрбане, украшенном пером цапли - это великий визирь. Облачённый в шёлковый халат золотистого цвета, величественный и неподвижный, как статуя, правитель восседал на драгоценном троне. Трон стоял на возвышении, так что Сулейман имел возможность наблюдать за собравшимися. Шейх-уль-ислам, янычар-ага и прочие вельможи стояли по обе стороны от трона, поочередно высказываясь. Присутствующие обсуждали, как найти выход из сложившейся ситуации. Многие склонялись к тому, что армии следует изменить маршрут, найти на берегу место, где земля будет твёрже, а течение – слабее, и построить там мост. Но это означало потерю драгоценного времени – нескольких недель, а возможно, и месяцев. К тому же погода могла в любой момент измениться и стать не столь благоприятной.



«Мой мудрый повелитель, – произнес визирь. – Среди нас есть человек, способный построить надёжный мост». Султан приказал привести человека, о котором шла речь, и приказ был незамедлительно исполнен. Синан опустился на колени: высокий лоб, точёный нос с горбинкой, большие тёмные глаза, спокойные и печальные. Получив распоряжение подойти поближе к султану, Синан поднялся с колен и сделал несколько шагов, склонив голову, точно в лицо ему дул сильный ветер. На вопрос о том, действительно ли он способен возвести надёжный и крепкий мост, строитель ответил: «О мой мудрый повелитель, я возведу мост, если на то будет воля Аллаха». «Сколько дней, по твоим расчётам, займёт строительство?» Синан задумался, но ненадолго: «Десять, мой достославный повелитель». «А почему ты так уверен, что достигнешь успеха там, где все остальные строители потерпели неудачу?» «Мой достославный повелитель, все прочие, при всём благородстве их намерений, сразу начинали строить из дерева и камня. А я прежде строю мост у себя в уме и лишь после этого воплощаю свой замысел в действительности». Ответ этот, хотя и звучал загадочно, пришёлся по душе Сулейману. Синан получил распоряжение приступить к строительству. Он достал из ножен кинжал, отрубил от дерева сучок и принялся что-то вырезать.



Работая, он рассказывал своим помощникам про деревню, в которой родился, – называлась она Агырнас, стояла в окружении бескрайних полей, и зимой ледяные ветры продували её насквозь, распевая печальные песни. Армянская церковь соседствовала там с греческой, и обе не имели колоколов. Синан поведал, какой вкусный суп из кислого молока готовила его мать: летом его ели холодным, а зимой – горячим. Он рассказал, как отец учил его мастерству, объясняя, что всякий кусок дерева живёт и дышит и это дыхание надо почувствовать. В возрасте двадцати одного года Синан принял ислам, стал янычаром и вступил в корпус Бекташи, названный так в честь Хаджи Бекташи, суфия из Хорасана, который считается святым покровителем воинов. С тех пор его жизнь превратилась в бесконечную череду войн: он сражался на Родосе и в Белграде, в Персии и на Корфу, в Багдаде и Мохаче, где битва была особенно жестокой и кровопролитной. Не раз он видел, как отъявленные храбрецы уносят ноги с поля боя, а в робких сердцах закипает львиная кровь. Он увеличил ширину реки, чтобы ослабить бурный поток воды, всрок возвёл на понтонах мост, и армия благополучно перебралась на другой берег для очередной победы в очередной войне.







А город с нетерпением ждал возвращения победоносной армии. Еще на рассвете люди оставили свои дома и высыпали на улицы и площади, заполнив их подобно густому тягучему шурупу – так называют здесь сироп. На всём пути от Адрианопольских ворот до дворца люди стояли сплошной стеной, самые проворные залезали на деревья и устраивались на крышах домов. Жители Стамбула были одержимы одним желанием – приветствовать победителей. Весь город с его извилистыми улицами, величественными мечетями и пёстрыми базарами оделся в праздничные наряды и расцвёл улыбками.



Ремесленники, чьи сердца переполняли радость и гордость, купцы, прятавшие под одеждой кошели с выручкой, торговцы жареной печенью, за которыми следовали по пятам стаи уличных кошек, суфисты, помнящие наизусть девяносто девять имен Бога, писцы, чью одежду усеивали чернильные пятна, нищие с чашками для подаяния, карманники, пальцы которых проворством не уступали белкам, изумлённые путешественники, прибывшие из земли франков, венецианские шпионы с мёдоточивыми устами и фальшивыми улыбками – все эти люди пытались протиснуться поближе, дабы собственными глазами увидеть воинов-победителей.







Вскоре отборные отряды султанской кавалерии, в парадной форме, на украшенных гирляндами лошадях, были уже у ворот. Кавалькада двинулась по обсаженной акациями улице, лошади шли неспешным церемониальным шагом. За ними на чистокровном арабском жеребце ехал сам Сулейман Великолепный. Правитель был облачён в шёлковый халат, а тюрбан на нём был такой высокий, что пролетавшие мимо птицы испуганно шарахались в сторону.



Толпа дружно испустила восхищённый вздох, за которым последовали приветственные возгласы и молитвы. Лепестки роз, которые люди бросали с балконов и из окон, носились в воздухе. Воздух в порту гудел от разнообразных звуков. Плеск волн, крики чаек, отрывистые приказы смешивались со звоном цепей и свистом кнутов. К запаху водорослей примешивалась вонь пота и нечистот, исходящая от сотен тел. С нескольких кораблей только что выгрузили партию пленных, захваченных во время морского сражения. Среди них были мужчины, женщины, старики и дети – эти люди всего несколько недель назад имели имена, дома и семьи, а теперь превратились в бессловесную скотину. Ноги их были скованы цепями, а взоры безучастны и устремлены в пространство, словно они не видели ничего вокруг. Зеваки наблюдали за этой угрюмой процессией.



Все пленники с ног до головы были покрыты глубоко въевшейся грязью. У одних некогда роскошная одежда теперь превратилась в лохмотья, которые их владельцы пытались носить с достоинством. По всей видимости, прежде то были знатные и богатые люди. Другие были одеты в жалкое тряпьё, которым побрезговали бы стамбульские нищие. Но сейчас было уже совершенно не важно, кем эти люди были в прежней жизни: кнут надсмотрщика не делал различий между богачами и бедняками. Он разгуливал по спинам злосчастных пленников, вынуждая их ускорить шаг и вырывая несчастных из царства грёз, в котором те пытались обрести убежище от страшной реальности.



К концу лета в Оттоманской империи вспыхнула эпидемия нового недуга. Он сопровождался язвами, рвотой, жаром и заканчивался смертью. Болезнь эту, которая начиналась с появления красноватых пятен на коже, называли «плевок шайтана». На первый взгляд, в поселении Галата, раскинувшемся на северном берегу бухты Золотой Рог, не произошло никаких перемен. Стоявшие рядами дома, наполовину каменные, наполовину деревянные, напоминали гнилые зубы. Тут и там возвышались христианские церкви без колоколов; из часовен долетал аромат зажжённых свечей и ладана. По улицам сновала пёстрая толпа, в которой можно было встретить греков, армян, евреев, уроженцев Флоренции и Венеции, а также францисканских монахов. Между тем чумное поветрие набирало силу. Количество жертв недуга исчислялось уже сотнями. Из Галаты чума перекинулась в Ускюдар, затем в Стамбул и, словно отброшенная гневной рукой, вернулась в Галату.



В течение нескольких дней недуг унёс множество жизней. Среди жертв смертельной болезни оказался и шехзаде (принц) Мехмед, юноша двадцати одного года, старший сын Сулеймана и Хюррем, зеница их очей. Султан был безутешен. Облачённый в одежды из грубой ткани, он проводил целые дни в молитве, отказываясь кого-либо видеть. Весь Стамбул скорбел вместе со своим повелителем. Светильники горели тускло, разговоры велись приглушёнными голосами. Лавки закрывались рано. Никто не играл свадеб, не праздновал бар-мицву, не справлял обряд обрезания. Рыбачьи лодки бесшумно скользили по поверхности воды. Казалось, печаль – это спящий ребёнок, которого ни в коем случае нельзя разбудить. Сказители на базарах, горластые уличные торговцы и даже бродячие артисты, которые прежде вставали и ложились с песнями, ныне погрузились в безмолвие. Тишину нарушал лишь шум дождя. Он изливался на землю в таком изобилии, как будто небо тоже плакало, разделяя людскую скорбь.



Великий султан приказал Синану возвести мечеть в память о своём умершем сыне. Как известно, в этом изменчивом мире всё быстротечно и ненадёжно, но мечеть из мрамора должна была простоять века. И вот 7 сентября 1543 года, в благоприятный для начала строительства день, скрупулёзно высчитанный главным придворным астрономом Такиюддином, лопата строителя впервые вонзилась в землю. Углы будущего здания были щедро политы кровью сорока овец и сорока баранов, которых принесли в жертву. Мясо этих животных сварили в огромных котлах и раздали бедным и больным проказой.
Наконец султан и члены дивана, а вслед за ними и все зеваки покинули площадь, предоставив её в распоряжение рабочих, которых насчитывалось несколько сотен. Приглядываясь к рабочим, можно было мысленно разделить их на два разряда: тех, кто иногда смотрит тебе в глаза, и тех, кто никогда этого не делает. Последние были галерными рабами: ноги их сковывали кандалы, а тела хранили следы кнута. В прошлом все они были христианами: моряками, крестьянами, пилигримами или путешественниками. Но жизнь их внезапно дала крен, и теперь собственное прошлое казалось этим людям сном. А в настоящем им приходилось с утра до ночи трудиться над возведением мусульманской мечети, получая за это несколько ломтей хлеба и миску жидкой похлебки.



Среди строителей были и такие, кто пришёл сюда добровольно. Они получали за каждый рабочий день плату в размере двух аспер, пища их была более сытной и вкусной, чем у галерных рабов, а самое главное, никто не смел их бить или понукать ими. Каменщики, землекопы, плотники, столяры, кузнецы, стекольщики, чертежники – все они принадлежали к определённым ремесленным гильдиям. Писцы записывали все расходы, которых требовало строительство, и впоследствии эти записи тщательно проверяли десятники.



Строители не менее суеверны, чем моряки. Забивая гвозди, нельзя было свистеть, говорить шёпотом или употреблять крепкие выражения. Ведь тот, кто делает это, призывает шайтана, а враг рода человеческого, как известно, никогда не пренебрегает приглашениями. Ну а уж если шайтан пожалует на стройку, то можете не сомневаться: его следы останутся в возводимом здании повсюду и сохранятся до конца времён. В подобные приметы верили не только мусульмане, но и иудеи и христиане. Для того чтобы защитить дом от дурного глаза, они, уходя, оставляли на стене ломоть хлеба и щепотку соли. Все без исключения рабочие были уверены: беременная женщина, прошедшая мимо стройки, принесёт им неудачу. Предвестниками несчастья считались, кроме того, люди с заячьей губой, а также рыжеволосые и голубоглазые. Предубеждение против них было столь сильным, что Синан, уступая настояниям рабочих, вынужден был уволить огненно-рыжего каменщика.



Некоторые животные: лягушки, свиньи, хромые козы – тоже пользовались дурной славой. А вот против змей, скорпионов, ящериц, сороконожек и червей строители ничего не имели. Бродячие собаки разгуливали вокруг стройки целыми стаями, и рабочие, за исключением представителей исламской секты Шафии, относились к ним с симпатией, полагая, что собака – верное и благородное животное. На пауков взирали с благоговением: ведь, как известно, пауки спасли пророка Мухаммеда. Убить паука или, хуже того, раздавить его ногой – великий грех.



Строители не сомневались, что земля и небо постоянно даруют им знамения, поэтому они внимательно наблюдали за каждой пролетевшей птицей и разглядывали каждый вырванный корень. Если ветер приносил неприятный резкий запах, они начинали подозревать, что поблизости кто-то готовит колдовское зелье. Добровольцы незамедлительно прочёсывали местность, заглядывая во все дома на ближайших улицах, и, как правило, возвращались с испуганным до полусмерти рыбаком, лекарем или же просто древней старухой. Злополучных пленников, обвинённых в чародействе, неизменно намеревались предать смертной казни самым свирепым способом.



Синан не пытался опровергать подобные предрассудки, хотя, несомненно, сам и не разделял их, но тоже был не чужд суевериям. У него имелся талисман, с которым он никогда не расставался. Талисман этот представлял собой два кожаных круга, один на другом: нижний из светлой кожи, а верхний – из тёмной. Прежде чем приступить к строительству, Синан непременно постился три дня. А когда работа была завершена, он всегда оставлял в новом здании какой-нибудь изъян – плитку, прикреплённую обратной стороной, поцарапанную мраморную плиту, камень с небольшой трещиной. Изъян был столь незначительным, что посторонний взгляд никак не мог его заметить, однако сам архитектор помнил: его творение несовершенно, ибо совершенство доступно только Творцу всего сущего. В 1548 году мечеть была построена.














Продолжение здесь:

Спешите к спасению 

Победитель, побеждённый  

Искусство быть счастливым


Из книги Элиф Шафак «Ученик архитектора».

Tags: ЖЗЛ, Синан, Сулейман Великолепный, Шафак
Subscribe

  • Рай для Робинзонов

    Говорят, что где-то есть острова, где растёт на берегу трын-трава. И от хворости, и от подлости и от горести, и от гордости. Вот какие есть на свете…

  • Наполеон Востока. Часть 2

    Истинный царь над страною не араб и не белый, а тот, Кто с сохою или с бороною чёрных буйволов в поле ведёт. Хоть ютится он в доме из ила, умирает,…

  • Наполеон Востока. Часть 1

    На прохладных открытых террасах чешут женщины золото кос, Угощают подруг темноглазых имбирём и вареньем из роз. Шейхи молятся, строги и хмуры, и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments