Мои путешествия (krisandr) wrote,
Мои путешествия
krisandr

Categories:

Победитель, побеждённый

Мир представлялся ему слишком уж ничтожным и злым.
В самом деле, история – это не что иное, как картина
преступлений и несчастий. Толпа людей, невинных и кротких,
неизменно теряется в безвестности на обширной сцене.
Действующими лицами оказываются лишь порочные честолюбцы.
История, по-видимому, только тогда и нравится, когда представляет
собой трагедию, которая становится томительной, если её не оживляют
страсти, злодейства и великие невзгоды.
                                                                         Вольтер.




Начало:
Царственный город   
Спешите к спасению  

Стамбул - Эдирне XVI век.

Султан Селим, любитель развлечений и удовольствий, питал слабость ко всему пёстрому и блестящему и требовал, чтобы окружающие соответствовали его вкусам. Любитель поэзии и стрельбы из лука, большую часть времени он проводил в обществе придворных шутов и карликов, предпочитая их незамысловатые шутки скучным рассуждениям визирей и советников.



Несмотря на своё пристрастие к увеселениям, Селим отличался унылым и беспокойным нравом. Султаном он стал, когда весенняя пора его жизни осталась в прошлом, в возрасте сорока двух лет. Всю жизнь этот человек с короткой шеей, багровым лицом и круглыми плечами ждал своего заветного часа и молил Аллаха приблизить его. Но когда Селим наконец взошёл на оттоманский престол, выяснилось, что он не готов принять на себя тяжкое бремя власти. Порой казалось, что новый султан подобен колеблющемуся огоньку свечи: он так же ненадёжен, переменчив и может погаснуть при малейшем дуновении ветра.



После того как Баязид, его старший брат и главный соперник, был казнён в Персии, Селим остался единственным наследником своего отца. Однако это обстоятельство ничуть не радовало его, а, напротив, сделало подозрительным и недоверчивым. Если сыновей султана убивают с такой лёгкостью и все принимают их смерть как должное, то можно ли доверять кому-либо в этом мире? Селим топил свои страхи в вине. Заглушал тревогу обжорством. Услаждал свою плоть с самыми красивыми женщинами. Ездил на охоту и убивал оленей, уток, куропаток, диких кабанов. Но ничто не приносило ему ни радости, ни успокоения. Достаточно было бросить на Селима беглый взгляд, дабы понять, сколь велика разница между сыном и отцом. Отец всегда довольствовался самой простой и скромной одеждой, а сын, любитель роскоши, наряжался в шелка и парчу, украшал себя золотом и драгоценностями. Густой аромат благовоний окружал нового правителя подобно облаку, а глаза он подводил сурьмой, что придавало взгляду жёсткость, несвойственную его натуре. Не в силах превзойти родителя силой характера, сын многократно превосходил его высотой тюрбанов, украшенных разноцветными перьями.



У Селима было множество женщин и целая куча детей. Но лишь одна наложница завоевала в его сердце особое место, став законной супругой. Это была Нурбану-Венецианка, которую чаще называли Чародейка. При рождении эта женщина получила имя Сесилия. Она происходила из знатной семьи. Сесилии была уготована жизнь венецианской аристократки, однако в возрасте двенадцати лет девочку похитили корсары и продали в рабство. Правда, злые языки утверждали, что Нурбану изрядно приукрасила историю собственной жизни: мол, на самом деле она является внебрачной дочерью какого-то патриция, впоследствии им удочерённой. Так или иначе, жена Селима до сих пор переписывалась со своими родственниками, которые жили в Венеции и на острове Корфу. Мало того, корреспондентом Нурбану был сам дож Венецианской республики.







Родственники присылали ей не только письма, но и множество подарков. Подобно своему супругу, Нурбану обожала роскошь и великолепие. По её просьбе из Венеции доставили пару крошечных белых собачонок, и султанша никогда не расставалась с ними. Забавные создания лаяли на всех и каждого, кто имел несчастье им не понравиться, невзирая на чины и звания. Перед каждой трапезой кушанья, предназначенные собакам, пробовал слуга, так как супруга султана опасалась, что её любимиц могут отравить. Желающих досадить Нурбану было более чем достаточно.



Вечерами, собравшись у очага, работники обменивались слухами и сплетнями. Кодекс молчания, принятый в серале, никто не отменял, но теперь он соблюдался не столь неукоснительно. Разумеется, слуги разговаривали вполголоса, тщательно подбирали слова и частенько изъяснялись намёками, но сейчас у них не было надобности держать язык за зубами. Да и вообще, сераль, прежде погружённый в тишину, ныне наполнился звуками, которые неслись изо всех коридоров, покоев и башен. В отличие от своего отца Сулеймана Великолепного, Селим боялся тишины больше, чем шума.





Дворец представлял собой настоящий лабиринт, хитросплетение залов и коридоров столь сложное, что его можно было сравнить со змеей, проглотившей свой хвост. Всякий, кто оказывался там, ощущал себя таким одиноким, что радовался обществу собственной тени, но при этом дворец был столь многолюден, что обитатели его задыхались от недостатка воздуха. Ныне в серале насчитывалось куда больше жителей, чем во времена султана Сулеймана: возросло и количество наложниц в гареме, и количество стражников у ворот, и число поваров на кухне. Подобно огромной рыбе, которая не ведает чувства насыщения, дворец заглатывал все больше и больше людей.



Погожими ясными днями султан любил кататься на лодке в обществе своих приближённых. Лодки скользили по гладкой поверхности бухты Золотой Рог, а властитель и его приближённые услаждали себя изысканными яствами и напитками, затем сосали мускатные лепёшки, дабы придать сладость своему дыханию. Селим искренне верил: пока великий визирь Соколлу держит бразды правления страной, сам он может почивать на лаврах. Этот человек был рождён для иной участи – поэта или странствующего певца. И хотя волею судьбы он взошёл на трон величайшей мировой империи, государственные дела неизменно наводили на него тоску.







Улемы ненавидели обычаи и порядки, заведённые новым султаном, и обвиняли его во всех возможных грехах. Янычары презирали Селима, ибо он был лишён боевого духа и отнюдь не горел желанием развязать новую войну и возглавить армию на поле сражения. Простолюдины, сравнивая отца и сына, находили последнего слабым и безвольным и упрекали султаншу Хюррем – призрак её по-прежнему бродил в мраморных залах усыпальницы – за то, что она произвела на свет столь никчёмного отпрыска. Впрочем, Селим весьма щедро выделял средства на помощь беднякам, и в конце концов ему удалось завоевать расположение народа. Щедрость султана, подобно волне, смыла порочащие его слухи, словно то были письмена, выведенные на мокром песке.



Селим окружал себя поэтами и музыкантами, и одно из первых мест среди них занимала поэтесса по имени Хубби-хатун. Она могла читать свои стихи часами; глаза её при этом были закрыты, а голос то поднимался, то возвышался, подобно парящей над морем чайке. Среди приближённых султана были певцы, которые помнили наизусть песни, сочинённые во всех уголках империи, и могли исполнять их на дюжине языков. Слушатели, внимавшие этим певцам, то взлетали на вершину счастья, то низвергались в пучину отчаяния, а затем вновь воспаряли к блаженству. Имелись при дворе Селима и художники. Один из них, находясь под воздействием винных паров, утверждал, что якобы собирается писать картины собственной кровью, используя её вместо красной краски.



Султан Селим имел обыкновение часто покидать Стамбул, город, действующий на него удручающе, и отправляться в Адрианополь (Эдирне), где он провёл большую часть своей юности. Там правитель мог охотиться, пьянствовать и предаваться праздности сколько душе угодно, не опасаясь осуждающих взглядов и злых языков. Подобно всякому человеку, убеждённому в том, что он окружён всеобщей неприязнью, султан чувствовал особую признательность своим преданным сторонникам, а жители Адрианополя всегда были в числе последних. Через несколько лет после восшествия на престол Селим решил вознаградить их за верность, возведя исполинскую мечеть, носящую имя правителя, не в столице, а в городе, служившем ему излюбленным прибежищем.







Это решение вызвало целую волну домыслов и сплетен. Всякому ясно, почему султан не желает строить мечеть в Стамбуле, говорили недоброжелатели. Селим никогда не командовал армией на поле сражения, а ведь здесь, в столице, каждый камень помнит его великих предшественников. Пристало ли мечети Селима возвышаться рядом с мечетью Сулеймана, если сын не стоит даже мизинца отца? Так что сооружению, которое носит имя столь ничтожного правителя, самое место в захолустном Адрианополе.



Невзирая на ядовитые пересуды, архитектор Синан и четверо его учеников в апреле 1569 года заложили фундамент мечети Селимие. Султан выразил своё доверие зодчему, пожаловав ему расшитый серебром и золотом халат. Все, кто работал на строительстве – от плотников до галерных рабов, – чувствовали, что их руками создаётся не просто мечеть, а нечто из ряда вон выходящее. Сознание этого заставляло людей трудиться ещё усерднее и одновременно наполняло их сердца трепетом. Мысль о том, что возводить столь грандиозное сооружение – тяжкий грех, ибо строители его вступают в соперничество с Творцом, посещала многих. И хотя имамы, христианские священники и раввины, беседовавшие с рабочими, вслух отвергали подобные опасения, однако в глубине души и они тоже страшились ревности Всемогущего.



Идея построить мечеть посетила султана во сне. Правителю приснилось, будто он беседовал с пророком Мухаммедом, которого узнал не по лицу – ибо никому из ныне живущих не известно, как выглядел Пророк, – а по особому свечению, окружавшему его голову. Султан пообещал Пророку, что если он завоюет остров Кипр и стяжает богатые трофеи, то возведёт великолепную мечеть. Пророк сделал знак ангелам, ожидавшим по обе стороны от него. Сияя, словно светлячки, ангелы поднялись в воздух и вскоре вернулись со свитком в руках. Когда Пророк развернул свиток, взору султана предстала мечеть Селимие.





Охваченный сим чудным видением, султан поутру долго не хотел покидать обитель сна. Когда же ему наконец пришлось пробудиться, он первым делом поведал о ниспосланном ему откровении великому визирю. Соколлу, в избытке наделённый проницательностью и здравомыслием, полагал, что сны правителя подразделяются на два разряда: те, что надобно держать в тайне, и такие, которые следует сделать всеобщим достоянием. Нынешний сон, несомненно, относился ко второму разряду. В тот же день, беседуя с нишанджи, главой придворной канцелярии султана, Соколлу не преминул рассказать ему, что приснилось Селиму. Нишанджи, отличавшийся общительным нравом и словоохотливостью, поведал о ночной беседе правителя с Пророком главному изготовителю халвы, а тот в свою очередь – купцу, снабжающему дворцовую кухню орехами. День не успел подойти к вечеру, а история, покинувшая дворец на повозке, доставившей на кухню фисташки, уже достигла окрестностей Стамбула.



Вскоре на улицах, населённых кожевниками и красильщиками, только и разговоров было что о чудесном сне султана. Ко времени вечерней молитвы слухи буквально носились в воздухе, сотни людей передавали их из уст в уста. Через неделю весь город, включая венецианского посланника, знал: сам пророк Мухаммед явился к султану и возвестил, что тот должен избавить Кипр от власти неверных.



Селим посетил усыпальницы своих предков и гробницу пророка Айюба. Духи усопших благословили его начать войну. Однако, когда настало время отплыть на Кипр, султан не сел ни на один из кораблей. Он решил, что вполне может вдохновлять армию на расстоянии, а лично вести воинов в бой с мечом в руках ему нет никакой необходимости. Тем не менее война оказалась успешной, а добыча – богатой. Город Никосия был захвачен, разграблен и превращён в груду развалин. Осада Фамагусты, продолжавшаяся несколько месяцев, тоже завершилась победой османской армии – вместе с городом были захвачены сотни пленных.





Тем временем в Адрианополе главный придворный строитель и его ученики трудились не покладая рук. Работа была для Синана подобием кокона, в котором он находил убежище от всех жизненных бурь. Спрятавшись в этом коконе, он забывал про окружавший его мир. Синана не интересовали войны, и победы, одержанные империей, отнюдь не служили для него источником радости. Однако, после того как остров Кипр был захвачен, работа пошла быстрее. Деньги хлынули на строительство потоком, количество рабочих увеличилось, самые дорогостоящие материалы доставлялись бесперебойно. Ведь откуда брались средства на сооружение величественных мечетей? Их приносила война. Кровь, убийства, горе.
Как это ни удивительно, но по мере того, как мечеть, возводимая в его честь, становилась всё выше, сам султан хирел и чахнул. Казалось, между человеком и зданием существует какая-то удивительная, нерасторжимая и в то же время взаимоисключающая связь. Подобно дню и ночи, они не могли сосуществовать одновременно. Когда восходит солнце, луна исчезает. Точно так же каждый новый камень в стенах возводимой мечети забирал у Селима частицу его силы, здоровья, счастья и, наконец, кисмет.



Купол будущей мечети Селимие служил предметом всеобщих разговоров, домыслов и слухов. В письмах к придворному строителю султан настаивал, что купол мечети, носящей его имя, должен превосходить размерами купол Айя-Софии. Ведь мечеть в честь Селима – это зримое воплощение победы ислама над христианством. Она должна показать всему миру, куда обращён любящий взгляд Господа. Подобные пересуды вызывали тревогу за Синана. И правитель, и народ были единодушны, видя в Синане соперника древних зодчих, в стародавние времена построивших храм Святой Софии, двух величайших математиков и архитекторов: Анфимия из Тралл и Исидора Милетского. И правитель, и народ рассчитывали, что Синан выйдет из этого соперничества победителем.



Восьмидесятилетний зодчий, невзирая на преклонный возраст, работал от рассвета до заката. Напрасно ученики умоляли его отдохнуть. Стройка с её шумом, пылью и грязью притягивала Синана, как свет лампы притягивает мотылька. В торжественных случаях придворный строитель надевал роскошный шёлковый халат, который пристало носить вельможе, но его загрубевшие мозолистые руки с расщеплёнными ногтями, похожие на руки каменщика, выдавали его истинную природу. Смысл жизни этот человек видел в труде, и его ученики поневоле следовали примеру мастера. Подобно полководцу, вселяющему в солдат мужество, Синан вдохновлял строителей одним своим видом. Стоило ему появиться на площадке, как все начинали работать с удвоенной силой. «Представьте себе женщину, которая носит в чреве плод. Дитя питается соками матери и истощает ее. Строители, возводящие здание, подобны беременной женщине. Произведя дитя на свет, мать не помнит себя от счастья. Мы тоже чувствуем себя счастливейшими людьми на земле, когда завершаем свой труд», - говорил он своим ученикам.



Главный придворный строитель получил от султана письмо, в котором правитель империи извещал, что желает прибыть в Адрианополь, дабы своими глазами удостовериться, что строительство близится к завершению. Разумеется, султан намеревался совершить путешествие в сопровождении многочисленной свиты. То было впечатляющее зрелище. Сиятельную особу повелителя предстояло охранять лучшим стражникам, янычарам и лучникам. Все они были в ярких праздничных одеяниях.



В каретах с наглухо зашторенными окнами сидели наложницы, которых султан решил взять с собой. Атмосфера радостного возбуждения и гордости витала над городом. Тем не менее порой в воздухе ощущалось дуновение тревоги, лёгкое, как облака, которые собираются на горизонте в солнечный день. Христианские правители, раздосадованные потерей Кипра и тем, что их храмы превращаются в мечети, учредили Священную лигу. Они жаждали мести. Войска папы римского, испанцев и венецианцев, забыв прежние распри, объединились. Армия католиков готовилась совершить поход на Адрианополь, а в Коринфском заливе поблизости от Лепанто уже шло морское сражение между оттоманским и христианским флотами.





На строительстве тоже воцарилось уныние. Надежды, совсем ещё недавно цветущие столь пышным цветом, безвозвратно увяли. Радость победы сменилась горечью поражения. После разгрома при Лепанто все позабыли о триумфе на Кипре. Мечеть, возводимая в честь победителя, ныне носила имя побеждённого.



Селимие росла на глазах. Минареты её были изящнее и выше, чем минареты всех прочих мечетей. Благодаря четырём ярусам окон в ней было много света, который отражался от выложенных плитками стен. Поэтому внутри всегда царила жизнерадостная атмосфера, столь не соответствующая настроению рабочих. Фасад, отделанный песчаником тёплого медового оттенка, словно приглашал войти внутрь. Каждый, кто переступал порог Селимие, замирал, поражённый объёмом её внутреннего пространства, грандиозность которого подчёркивало отсутствие каких-либо перегородок. В каком бы месте молящийся ни преклонил колени, он видел михраб – нишу в стене мечети, обращённую в сторону Киблы, место, где молится имам. В этой мечети каждый ощущал близость Аллаха.







Расписывали мечеть греческие мастера, прибывшие с острова Хиос. Руководил ими живописец-мусульманин, человек с вечно отсутствующим выражением лица и мечтательным взглядом. Звали его Наккаш Ахмед Челеби. Восхищение, которое внушала ему мечеть, было столь велико, что несколько раз на дню он приходил сюда, в благоговейном восторге опускался на колени и любовался красотой, сотворённой его руками и руками его товарищей. Где-то далеко в открытом море сражались флотилии, тонули корабли, острова переходили из рук в руки, мусульмане и христиане убивали друг друга. Но в замкнутом, как кокон, мире зодчего Синана по-прежнему царило полнейшее спокойствие. Здесь люди работали бок о бок, невзирая на различия вероисповеданий.











Купол, поддерживаемый восемью контрфорсами из мрамора и гранита, опирался на квадратное основание, каждый угол которого венчали полусферы. Размеры его были столь величественны, что у всякого, кто глядел на этот небесно-голубой купол – не важно, находился он внутри или же снаружи мечети, – захватывало дух. Учёные-геометры, объединив свои усилия с Такиюддином, главным придворным астрономом, пытались вычислить его размеры. Всех занимал один вопрос: превосходит ли он высотой купол Айя-Софии или всё же уступает ему?





На этот вопрос можно было ответить двояко. Круглый купол мечети Селимие, если измерить его от основания до вершины, был выше купола бывшего христианского храма. Но если брать в расчёт высоту всей мечети, от фундамента до верхней точки купола, она уступала Айя-Софии. Так что новая мечеть одновременно была и победительницей, и побеждённой. Никто не знает, входило ли это в намерения Синана, или же получилось случайно.



Ходили слухи, что здоровье султана стремительно ухудшается. Человеческая жизнь подобна затянувшемуся представлению. Каждому из нас приходится показывать трюки, которые он сумел выучить; иногда выступление длится долго, иногда оказывается совсем коротким, но конец всегда одинаков: все участники неизбежно уходят со сцены, разочарованные, так и не дождавшиеся оваций.



Вскоре после освящения мечети Селимие султаном овладела меланхолия. Уныние, в которое он погрузился, было так глубоко, что величественный храм, названный в его честь, не доставил правителю никакой радости. Молва утверждала, что причина мрачного настроения султана кроется в его телесных недугах. Селим страдал от переизбытка чёрной желчи, которая повергает человека в печаль. Пытаясь исцелить султана, лекари пускали ему кровь, ставили банки и давали рвотное, но все их усилия оказывались тщетными. Селим располнел, его одутловатое лицо приобрело нездоровый желтоватый оттенок, борода висела клочьями. Судя по припухшим красным векам, султан вновь принялся искать утешения в вине.



Однажды султан, поскользнувшись в хаммаме, упал и ударился головой. Поговаривали, будто он был так пьян, что едва держался на ногах. Правда, согласно другой версии, Селим был совершенно трезв, но столь рассеян, что не видел, куда ступает. Так или иначе, слишком слабый сын слишком властного отца, правитель слишком большой империи, человек со слишком чувствительной душой, любитель сладостных созвучий, мечтатель и поэт, султан Селим II, носивший прозвища Белокурый Селим, Селим Пьяница и Несчастный Селим, покинул этот мир в возрасте пятидесяти лет. Личный лекарь Нурбану обложил тело умершего льдом, дабы сокрыть от подданных кончину султана до тех пор, пока его любимый сын, шехзаде Мурад, не прибудет из Анатолии.



Продолжение:
Искусство быть счастливым

Из книги Элиф Шафак «Ученик архитектора».
Tags: ЖЗЛ, Синан, Шафак
Subscribe

  • Омут времени

    О, Дух великий, высший и вечный! В пространствах небесных и в недрах земных, В глубинах Вселенной сердец человеческих, и в мудрости Света познаний…

  • Доисторический мираж

    Снова Тень, и снова Дьявол, снова Тень, и снова боги, Снова тягость перекрёстков, и несчётные дороги. Будет, будет. Надоело. Есть же мера, наконец.…

  • Когда Боги смеются

    В старину, говорят, боги жили средь нас, не чинясь. Дали знания людям - ремёсла, науку, искусство - А всему научив, попрощались в полуденный час, И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments